|
Последний раз редактировалось Dedekind 05.10.2026, 11:59, всего редактировалось 1 раз.
Fable 5.1 по запросу "Напиши стихотворение в стиле Бродского".
Ничего не случилось. Октябрь. В проёме окна та же улица, что и вчера, но на четверть тона глуше. Вещь, если долго смотреть на неё, видна не сама по себе, а как вычет её из фона.
Так и ты, просидев полжизни в чужой стране, постепенно становишься суммой стола и стула, сквозняка, занавески. И в комнатной тишине ясно: время не то чтоб идёт, а стоит сутуло
в прихожей, не сняв пальто, — как случайный гость, перепутавший адрес, но слишком усталый или слишком вежливый, чтобы выйти. И ржавый гвоздь в стене — это всё, что осталось от тех, кто были
здесь до тебя. Пространство, в отличие от времени, не жестоко — оно небрежно: ему всё равно, кто в нём именно не живёт. И море в конце перспективы шумит прилежно,
как школьник, зубрящий одну и ту же строку без надежды когда-нибудь выучить. Я же, за неименьем иных адресатов, твержу потолку, что ничего не случилось. Что я — это часть пейзажа.
-- added 37 minutes later --
А вот в мультиагентном режиме с максимальным размышлением.
Зимою всё побережье сводится к вычитанью: минус дачники, лодки, листва, голоса. В тумане — берег, точнее, линия. Всё, что вне линии, — серое: то ли вода, то ли небо, то ли усталость глаза. В меблированной комнате, в роли мебели — человек, придвинутый к стене.
Здешняя речь, как погода, живёт без подлежащих: «смеркается», «дует», «скрипит», «заметает» — в вещах и в ветре нет никого, кто бы дул, скрипел и мёл. К третьей зиме становишься — лишним? Не то чтоб. Подразумеваемым. «Я» в телеграмме на почте вычёркивают первым: справится и глагол.
Впрочем, и сам он у прошлого на границе обязан с лицом — со всеми тремя — проститься: туда пропускают только род с числом. «Жил», «любил», «уехал» — поди разбери, о ком тут: обо мне, о соседе, о третьем из смежных комнат. Род — мужской. Число — единственное. За стеклом —
та же линия. Ближе — стул, батарея, чайник, тело. Последнее в этом ряду отличает только способность мёрзнуть. Теперь отними город, его наречье, подъезд, этаж, привычку отзываться на имя; следом — имя; вычти книжку с телефонами, то есть с людьми, —
и останется то, что, сколько его ни режь, не делится. Ни на два, ни с этим вот побережьем, ни с кем: делитель тоже сведён на нет. Это самое звали когда-то — на той латыни, от которой здесь только аптека, — «индивидом». Ныне говорят: «жилец». И берут за свет.
|